Новые представления о научной рациональности

Прежде всего следует отметить, что произошло уточнение самого понимания рациональности как ratio, разумности, предполагающей целесообразность, систематичность, согласованность, упорядоченность, передаваемость и логичность суждений, действий, поведения. Стало очевидным, что рациональность и логичность не совпадают в полном объеме, как это достаточно долго считалось в европейской традиции. Законам логики подчиняются и содержательно ошибочные и даже бессмысленные суждения. Выяснилось также, что существуют рассудочная рациональность, жестко следующая нормам, правилам, критериям, определениям, и разумная рациональность, подвергающая критическому анализу основания всех правил, критериев и определений, «разрешающая их в ничто», по Гегелю, с тем чтобы, опираясь не только на логику, но и на творческие, интуитивные предпосылки, двигаться дальше — создавать новые понятия, определения, нормы и критерии.

Сегодня осознано, что существуют различные исторические типы рациональности, сменяя друг друга или одновременно присутствуя в культуре. Классическая рациональность исходит из того, что неизменный разум господствует над неизменной природой согласно неизменным принципам, а само рационалистическое мышление и разумно-целесообразное действие осуществляются универсальным субъектом, обладающим могущественным рефлексивным сознанием, не знающим границ в познании себя и окружающего мира. Научная рациональность в значительной мере соответствует идеалам классической рациональности. Она предполагает существование нормативов и критериев, позволяющих отличить научное знание от обыденного, вненаучного или от заблуждения, псевдознания. Существенным признаком научной рациональности считается наличие особого метода познавательной деятельности как строго определенного и необходимого в исследовании. Здесь сочетаются и в определенном смысле совпадают логика и разум, при этом отвергается эмоциональное, мировоззренческое — вообще ценностное влияние, как «ненаучное», искажающее познавательную деятельность ученого.

Однако история науки показывает, что научная рациональность в традиционном, классическом понимании оказывается слишком узкой, не охватывающей реальный процесс исследования, который включает также факторы иного порядка, в частности культурно-исторические.

Так, труды известного астронома XVII века И. Кеплера знаменуют промежуточный этап между прежним магико-символическим и современным количественно-математическим описанием природы. Сам он отмечал, что сформулировать три знаменитых закона движения планет ему помогли первообразы, заложенные в душе человека Богом. Известный физик Паули увидел в этих первообразах сходство с архетипами К. Юнга, который утверждал, что познание представляет собой длительный процесс, начинающийся в области коллективного бессознательного задолго до рациональной формулировки предмета познания. Интуитивное архетипическое представление и страстная религиозная вера в гелиоцентрическую систему были основой взглядов Кеплера на солнце и планеты (Паули В. Влияние архетипических представлений на формирование естественнонаучных теорий у Кеплера // Он же. Физические очерки. М., 1975. С. 137-174). Таким образом, в той или иной форме фиксируется присутствие в научном познании различных нерациональных (иррациональных) компонентов, а сами теории обладают содержанием, выходящим за пределы как опыта, так и методологии. Рациональность должна пониматься шире, чем это традиционно представлялось, поскольку научное познание, кроме собственно специально научных положений, имеет еще и культурно-исторические предпосылки. Необходимо прежде всего осознать условность и «теоретичность» представлений о рациональности, лежащих в основе идей Просвещения, а также европейского естествознания предшествующих веков.

Плодотворной представляется идея о существовании «открытой» и «закрытой» рациональности, широко применяемая сегодня отечественными исследователями.

Эта идея обоснована B.C. Швыревым, различающим две формы рациональности. Первая форма — «закрытая» рациональность — это репродуктивная деятельность внутри заданной системы понятий, норм и правил, теоретических утверждений принятой концепции, не подлежащей критике. Такая деятельность приводит к догматизации лишь в том случае, если эти положения превращаются в «неприкасаемые истины», а исследователи перестают различать действительный мир и представления о нем. Вторая форма — «открытая» рациональность, предполагающая возможность выхода за пределы фиксированной системы познавательных ориентиров и критериев, их критику и смену. Это создает условия продуктивного творчества и перехода на новые уровни изучения реальности, не ограниченного жесткими предписаниями и нормами (Швырев B.C. Рациональность в спектре ее возможностей // Исторические типы рациональности. Т. 1. М., 1995. С. 13-20). Новые моменты в понимании рациональности значимы и для естественно-научного, и для социально-гуманитарного познания, однако для последнего существуют и свои особенности и традиции, возникшие в процессе разрешения такой фундаментальной проблемы, как «рационализация» общества — возможность и необходимость преодоления стихийных (нерациональных) факторов в социальном устройстве, экономике, культуре, психике и сознании человека. Теоретически эту проблему разрабатывал М. Вебер, рассматривавший социальные действия по степени их рациональности или ее отсутствия. Если рациональные (целерациональный и ценностно-рациональный) типы действия характеризуются осознанностью и рациональной ориентированностью, то аффективный тип определяется чувствами и эмоциями, а традиционный — усвоенной привычкой и традициями. Соответственно, два последних, как стихийные и иррациональные, должны быть преодолены.

Еще более жестко и определенно идея преодоления иррационального разрабатывалась и воплощалась в рамках марксистского проекта, где иррациональность приписывается прежде всего индивидуальному началу, человеческой воле, стихии рынка, а процесс рационализации «поручается» деятельности государства, обшественно-бюрократическим структурам, тотальному управлению и планированию из единого «разумного» центра.

Еще в 1911 году русский экономист П. Струве отмечал, что К. Маркс «гениально уловил имманентно-иррациональное начало социально-экономического процесса», подвластность людей их собственным творениям, и был уверен, что фетишизм и стихийность будут преодолены уже на первой стадии коммунистической формации — при социализме. Но вместе с тем Маркс не осознавал, что власть вещей над людьми не может быть устранена «рациональным построением экономических отношений», потребление всегда остается «областью хозяйственно-иррационального», стихийность — неотъемлемое свойство социальных действий и в обществе невозможно достичь полной и окончательной рационализации, это утопично даже при коммунистической формации. В современной практике и теории речь идет о сочетании рационального и стихийного (в формах рыночного и внерыночного, индивидуалистического и коллективистского, планового и творчески меняющегося начал), что и должно быть осмыслено в социально-гуманитарных исследованиях.